Доедать не обязательно - Ольга Юрьевна Овчинникова

Эти прописные истины я никак не могу усвоить».

Она надевает васильковое платье и отчаянно выдаёт:

– Там… сейчас дождь пойдёт.

– Ничего. Успеем, – отвечает мужчина.

«Успеем что?»

Они выходят из квартиры, спускаются на лифте и попадают в объятия вечереющего города: уличная прохлада смешивается с пылью, порывы ветра играют с подолом платья. Мутным пятном сквозь облачную пелену проглядывает солнце.

Соня поворачивается к мужчине и, стремясь заглянуть в глаза, встаёт на цыпочки:

– Я люблю тебя. Я сделаю всё, что скажешь. Всё, что угодно.

Он оглядывается на подъезд и по сторонам: с одного конца узкого тротуара идёт влюблённая парочка, с другого – сутулый мужик в накинутом капюшоне, а навстречу им женщина ведёт за руку маленькую девочку. Соня тоже замечает их всех. Темнеющий, душный воздух пропитан влажностью. Вот-вот грянет ливень, – первые капли уже падают на раскалённый асфальт.

– Раздевайтесь, – с лёгкостью произносит мужчина.

– Что? – вздрагивает Соня.

– Снимайте платье. Живо, – командует он сквозь зубы – белые, как рафинад.

– Но… Зд-д-десь же люди кругом.

– Вы сказали… Всё, что угодно… – мужчина тянется к хрупкой шее, просовывает в кольцо чокера палец и, притянув её к себе, размеренно говорит: – Вот давайте и проверим.

– Я… Пожалуйста, – она балансирует на носочках, схватившись за его руку с окаменевшими мускулами. Изогнутая шея орёт о пощаде, страх утекает в коленки мятной, тягучей волной.

Мужчина резко отпускает её так, что она оступается и чуть не падает, и дальше просто стоит и неотрывно смотрит. С каждой секундой приближаются люди. Капли дождя расстреливают плечи и разгорячённую голову одинокими трассирующими пулями.

Она не может отказать. Она – это продолжение его желаний. Разочаровать его? Невозможно. Нет.

Словно по чьей-то отмашке начинается дождь: листва на деревьях пляшет, трава колышется, быстро чернеет асфальт. Соня внезапно делается маленькой, униженной девочкой – ей становится стыдно до корней волос. Сердце колотится, как оголтелое.

Издалека слышится вой полицейской сирены.

Ссутулившись и понурив голову, Соня топчется на месте, жмурится и, по-детски захныкав, неловко скидывает «самые удобные в мире» кроссовки – ногами, одну об другую. Затем, сделав свистящий вдох, перекрещенными руками хватается за подол платья и тянет его вверх, последовательно обнажая бёдра, плоский животик с курчавой волосатостью на лобке и маленькие острые грудки.

Мужчина хватает её за запястья и резко, словно стоп-кран, дёргает руки вниз:

– Хватит!

Она часто, отрывисто дышит. Только что пунцовые щёки отливают больничной зеленью.

– Домой, – раздражённо приказывает мужчина.

Ледяной стеной обрушивается ливень, и вместе с этим Соня теряет сознание, проваливаясь в черноту.

– Леди! Очнитесь, леди! – две горячие оплеухи – раз! Два! – прилетают по щекам. – Ле-ди!

Соня стонет, приоткрывает глаза. Образ мужчины видится смазанным, а голос далёким, точно из подземелья. Он склоняется, кладёт ей на уши ладони и трёт. Больно.

– Сто-о-ой, стой, – стонет она, отстраняясь.

Спальня. Матрас. Она в мокром платье, укутана одеялом. Тело крупно колотит, зубы стучат чечёткой. Спутанные волосы, как щупальца спрута, облепляют лицо. Она мычит, порывается встать, но мужчина удерживает её за плечо.

– Лежите. Это был обморок.

За окном шумит ливень, капли стучат о карниз, в открытую форточку тянет свежестью.

Посидев минуту рядом и удостоверившись, что волноваться уже не о чем и «Скорую вызывать не надо», мужчина выходит из спальни. Ритмичные глухие удары слышатся из-за двери – о плюшевого медведя, сидящего там, в углу. Затем он скрывается в ванной. В трубах шумит, не прекращая, – целый час, будто прорвало. Соня не выдерживает – выбирается из-под одеяла, подходит, неуверенно скребёт о косяк ноготком:

– Можно?

– Да.

Она протискивается внутрь. Мужчина сидит в переполненной ванне, куда из крана продолжает литься вода, и её избыток, булькая, хрипло ныряет в дырку, спасающую от потопа. По поверхности скользит туманная дымка. Едко разит хлоркой.

– Что-то не так? – выдавливает из себя Соня.

Прежде чем ответить, мужчина погружается глубже, и вода, штурмуя отверстие слива, трагически всхлипывает.

– С крыши скажу – шагнёте?

Соня хлопает глазами, порывается что-то ответить, но вместо этого утыкается взглядом в установленный на трубе счётчик, – тот крутится, как оголтелый. Промолчав, она понуро уходит обратно в спальню. Там горит свет, и на фоне дождливого сумрака в чёрных глазницах окон спальни её становится видно всем этим людям особенно чётко.

– Да и чёрт с вами!

Она стаскивает платье, уже не прячась. Трогает свой ошейник, – он грубый, мешает, натирает нещадно кожу. Но это со временем, должно быть, притрётся. Притрётся со временем…

…Наконец, мужчина приходит. Его разгорячённое, влажное тело пахнет кокосовым маслом и молоком, и Соня с замиранием сердца смотрит, как он, отвернувшись, одевается, – удав на плече шевелится, мышцы на бёдрах напрягаются, и на упругих ягодицах по бокам появляются и исчезают впадины. Вот он натягивает мешковатые штаны-афгани и выныривает из ворота новенькой белой футболки, даже не догадываясь, что больше её уже не наденет.

Соня тут как тут. Смотрит овечьими глазами, протягивает аккуратно скрученную в моток верёвку:

– Давай с крыши.

Он глядит на неё с сомнением, долго не отвечает. С волос на футболку капает вода, оставляя на ней потёки.

– Уверены?

– Да. Всё, что скажешь, – её ресницы трепещут, словно бабочки, попавшие в паутину.

Это договор о полном подчинении, где сценарий неизвестен и его не остановить. Абсолютное доверие, тотальное.

«О, пресвятой дух Кат Ши! – возмущённо звучит в голове Сони. – Кто ж так договаривается, дура!?»

Мужчина проверяет чокер на шее – застёгнут крепко. Забирает верёвку, в движении коснувшись сморщенными из-за воды подушечками пальцев её ледяной ладони, и Соня, как подрубленная, падает на колени – так хочет отдать ему сразу всё, пустить за штурвал, отключиться от бесконечного принятия решений и подарить ключи от своих дверей. Складывает вместе руки, точно перед молитвой.

Он обматывает их восьмёркой – оборот, ещё, пропускает между, вяжет… Грубо поддёргивает узел. Платком завязывает Соне глаза – размеренно, неторопливо. Получается туго. Заваливает её набок. Ведёт конец между ног, приматывает к бёдрам, – шершавая верёвка в движении обжигает кожу, туго впивается в промежность.

«Я была в полном сознании. Расслабиться не получалось. Отдать контроль? Довериться? В голове стоял блок, шлагбаум, истерическое «нет» глубоким манипуляциям, на грани выживания в этом бесчеловечном, чудовищном мире.

Я хотела отдаться Ему, – отдаться максимально, до пустоты в голове, до свободы, когда не надо думать вообще ни о чём. Не слышать ни слова, ни мысли, ни протеста, но…

Дальше не помню. Кажется, был удар спиной. И потом всё в крови – стены, полы, постель и его футболка. Футболку он после выбросил. Хорошо, что не жёлтую».

– Забери меня, – жалобно хнычет Соня.

Он снимает брюки, встаёт вплотную и пальцами стискивает ей щёки так, что рот округляется. И занимает её собой – вставшим, властным, – хищно вцепившись в волосы на затылке. Она мычит и давится, – он не даёт никакой свободы, задавая ритм и так глубоко насилуя, что перекрывает ей воздух. Паника нарастает.

«Вот тебе связка ключей, держи!»

Но там, за дверями – железобетонный блок.

Она откашливается, валится на бок и безногим тараканом корячится на полу. Тошнота подступает к горлу.

– Нет, не могу.

Мужчина хватает Соню за чокер, подтаскивает к себе, рывком поднимая на ноги, и, словно куклу, швыряет об стену. Удар спиной! Пощёчина ослепительной вспышкой взрывает мозг. Боль такая, что мысли – все до единой – вылетают, сменившись звенящим гулом.

– Тварь, – злобно шипит он.

Ослепнув от слёз, Соня сползает на пол.

– Со мной так нельзя, – стиснув зубы, рыдает она. – Со мной ТАК нельзя!

Тело, которого не ощущается, рвётся из кожи вон, – верёвки впиваются в вены, врезаются в бёдра и между ног, мешают дышать и просто везде мешают. Повязка, мокрая от слёз, держится на глазах, не позволяя увидеть, что происходит рядом.

– Развяжи меня, – Соня пытается встать.

Кровь льётся из носа потоком, и она слизывает её с подбородка и губ – раздвоенным языком. Мужчина не видит этого. Он крепко берётся за переплетенье верёвок и перетаскивает её на матрас. Гладит себя рукой.